Нечистая сила [= У последней черты] - Валентин Пикуль

– Как же так? – обомлел тот. – Сам же просил меня поднять это дело из Синода, а теперь видеть меня не желает.

– Настала моя очередь, – ответил ему Коковцев…

В ту пору на великосветских журфиксах был обычай устраивать импровизированные «капустники» (наподобие театра Балиева), – о Коковцеве светские дамы распевали такие частушки:

Жить со мною нелегко,

я не из толстовцев:

я – Ко-ко-ко-ко-ко-ко,

я – Ко-ко-ко-ковцев!

* * *

Теперь, когда контуженый Родзянко временно отполз в кусты, зализывая раны своего самолюбия, в атаку на штурм твердынь распутинщины двинулся элегантный премьер империи. Коковцев начал с того, что Распутин – шарлатан и негодяй, а газеты…

– А вы читаете газеты? – с издевкой спросил царь.

– И газеты тоже, – со значением отвечал Коковцев.

Его величество потребовал от своего презуса, чтобы печать империи больше не смела трепать имя Распутина.

– Ваше величество, есть только один способ заткнуть рты печати – для этого пусть Распутин живет не здесь, а в Тюмени!

Царь молчал. Коковцев решил бить в одну точку:

– Позволено мне будет распорядиться о принятии мер к тому, чтобы Распутин навсегда застрял в Покровском селе?

Перед царем была громадная пепельница, доверху наваленная окурками крепких папирос. Он без нужды ее передвинул.

– Я сам скажу Распутину, чтобы он уехал…

Коковцев не верил своим ушам. Неужели царь, утомленный борьбой за Распутина, решил от него избавиться?

– Должен ли я полагать, что решение вашего императорского величества есть решение окончательное?

– Да, это мое решение. – Царь взял со стола карманные часы, показывавшие половину первого, и циферблатом повернул их в сторону своего премьера. – Больше я не держу вас…

Вечером Коковцева подозвали к телефону. Он снял трубку, молча выслушал и молча повесил трубку на крючок.

– Меня сейчас покрыли матом, – сказал он жене.

Ольга Федоровна передернула плечами.

– Но кто посмел это сделать?

– Конечно, он… Распутин. Поверь, что меня обкладывали еще не так. Уголовники в тюрьмах! Но тогда я был мелким чинушей, только начинающим карьеру, и, прости, дорогая, я сам обкладывал их виртуозно. Но теперь-то я… премьер великой империи!

Развевая полами бухарского халата, Коковцев снова двинулся к телефону, в гневе выкрикивая:

– Я этого так не оставлю! Я эту сволочь допеку! Это барин Пьер не мог с ним справиться, но я ему не Столыпин…

* * *

Весной царский поезд отправлялся в Ялту, списки пассажиров проверены, лишних никого нет, бомб в багаже не спрятано, все и порядке, можно ехать. Гугукнул паровоз – тронулись… В салон царя заявился генерал Джунковский, маленький хрупкий человек, обладавший колоссальной нервной силой. Ступая лакированными сапожками по мягкому ворсу ковра, он подошел к его величеству и на ухо (как шепчут слова нежной любви) прошептал:

– Ваше величество, ваше решение нарушено.

– Каким образом?

– С нами едет Распутин.

– Как он попал в мой экспресс?

– Вырубова спрятала его в купе князя Туманова.

– Это… нахальство, – сказал царь.

Поезд уже миновал веселые дачки платформы Саблино – приближалась станция Тосно. Джунковский решительным жестом отодвинул клинкет купе, в котором, сняв сапоги, сидел босой Григорий Ефимович и вел приятную беседу с попутчиком по дороге князем Тумановым, закручивая ему мозги «насчет святости».

Джунковский с приятной улыбочкой подтянул перчатки.

– Ну, поганое отродье, – сказал он почти сладострастно, – долго ли еще нам с тобою тут чикаться?

Рука генерала сжалась в стальной кулачок, бронированный скрипящей кожей, и нанесла святому обширное сокрушение в области глаза. Божий свет наполовину померк, расцвеченный удивительно красивыми искрами. Распутин вылетел в коридор и бойко побежал в конец вагона, подгоняемый сзади регулярными ударами генеральского сапога под то самое чувствительное место, из которого у доисторических предков Распутина произрастали хвосты… Тосно!

Платформа станции еще плыла назад, когда последовал хороший тумак по затылку, и Гришка кубарем выкатился на доски перрона. Вслед ему полетели шикарные перчатки генерала, которые брезгливый Джунковский уже не пожелал носить после осязания ими «святого старца». Он помахал рукой машинисту поезда – трогай! И царский экспресс помчался в благоуханную Ялту, а Распутин поднялся с перрона, еще не сознавая, что же такое случилось. Тут его взяли в кольцо агенты полиции.

– А вам… в село Покровское, – сказали они.

На станции Любань Джунковский прошел в помещение вокзала, попросил связать его с кабинетом премьера Коковцева.

– Владимир Николаевич, – доложил он, – все в порядке.

…Коковцев оказался решительнее Столыпина!

* * *

6 мая в новом дворце Ливадии собралась вся знать империи, чтобы принести поздравления императрице с днем ее тезоименитства. По очереди подходили министры, выражая в двух-трех словах свою «искреннюю радость по случаю» и т. д. Коковцев подошел тоже, но императрица, украшенная диадемой из огромных жемчужин Екатерины Великой, повернулась к нему… задом.

Да, да, читатель! Я не преувеличиваю.

Коковцев прямо в зад императрице тоже сказал два-три слова, выражая «искреннюю радость по случаю…», и тут он понял, что он, конечно, не Столыпин и отставка его неизбежна. Здесь же, в Ливадии, он узнал, что царская семья поджидает скорого приезда Распутина… Коковцев в недоумении развел руками:

– Ваше величество, как же так? Вы сами…

Последовал ответ царя – сакраментальный:

– Лучше уж один Распутин, нежели десять истерик на день.

Ну, вот и все! Осталось утешиться песенкой:

Я – Ко-ко-ко-ко-ко,

я – Ко-ко-ко-ковцев!